Штрихи к портрету писателя, поэта Эдуарда Фишера

Новости СРПИ Творчество (Новое)

Лариса Мангупли, член Союза писателей, спецкор APIA в Израиле


На днях вышла, двадцатая по счету, книга писателя и поэта, члена СРП Израиля Эдуарда Фишера. Называется она "Запах земли". Это - сборник стихов, написанных за последний год. В него Эдуард включил и поэму "ЕДВАБНЕ", которую снабдил таким предисловием: "Едвабне... Неудобное, будто сотканное из речной зяби, слово. Оно возникло на слуху совсем недавно, как тлеющая головёшка из давно погасшего костра. Маленький, чёрный кружок на карте Польши! Совсем маленький! Сумевший вместить в себя всего-то 1600 оборванных человеческих жизней... Для погромщиков Едвабне - это были не человеческие, а - "жидовские"! Значит не человеческие...


Старшая сестра моей мамы - тётя Эстер с мужем и четырьмя детьми до войны жила в этом, тогда еврейском местечке. После войны считалось, что всё еврейское население Едвабне уже 24 июня 1941 года уничтожили фашисты. И совсем недавно стало известно (из книги Абраха Куна "Страх" - единственного свидетеля, тогда семилетнего ребёнка), что польские бандиты вилами, косами, топорами загнали в овин под соломенной крышей "жидов", обложили соломой, ворота подпёрли кольями и подожгли.... А немцы стояли в стороне и улыбались. Рядом на лужайке польская детвора играла детскими головами... в футбол...
Хочу, чтобы знали все! Такое же злодеяние совершили 10 июля 1941 года погромщики украинского местечка ДУНАЕВЦЫ...
По пути в Освенцим группа израильских туристов на два дня остановилась в Варшаве. Я, зная польский язык, выехал в Едвабне. Просто хотел посмотреть в глаза хоть одного убийцы...


Поляки очень часто вспоминают слово: "Катынь" и никогда - Едвабне... "
Чтобы лучше понять поэта и писателя, надобно прочитать все его книги - и прозу, и поэзию. Сегодня он не может точно сказать, из скольких тысяч поэтических строф сложились его стихи, сколько часов, дней и лет душу терзали воспоминания, пока писал он свои повести и рассказы...
Я напросилась в гости к Эдуарду, чтобы просто поговорить и потом пригласить вас, дорогие читатели, стать как бы участниками нашей беседы.

«Берёзки, не надо печали сердечной!»
Дождь методично барабанил по оконному стеклу. Эту дробь заглушали раскаты грома, а в комнату врывались вспышки, посылаемые стрелами молний. Они перекрывали тусклый свет настольной лампы и мгновенно исчезали, чтобы возвращаться снова и снова. Казалось, что каждая такая вспышка воскрешала в памяти моего собеседника самые знаковые события его жизни.
Нет, это не было традиционным интервью с заранее продуманными вопросами, с включённым диктофоном. Эдуард говорил, не подбирая слова, а я делала свои стенографические заметки, поддерживая тему разговора. А напросилась в гости к Эдуарду после того, как прочитала вышедшие (и тоже в течение этого года) одновременно две его книги: «А дорога едина…» и «Ёлочки-иголочки». До сих пор знала его больше как поэта, автора поэтических сборников, в том числе и для детей. И вдруг – проза. Ни в одной из книг нет ни аннотации, ни введения. Да и названия книг не броские. А начала читать – и не могла остановиться. Было такое ощущение, что нахожусь рядом с героями этих повестей, вместе с ними тревожусь и радуюсь, прохожу дорогами испытаний. Испытаний любовью и ненавистью, страстями и желаниями, безотцовщиной и развенчанной преданностью Родине…


А сейчас знакомьтесь: Эдуард Яковлевич Фишер, филолог, в прошлом преподаватель русского языка и литературы.
Сам Эдуард считает себя больше поэтом, чем прозаиком.
Я же после прочтения этих двух повестей, право, не знаю – отдать предпочтение его поэтическому таланту или писательскому. Озвучив свою мысль, получаю разъяснение:
– А Вы обратили внимание, что каждое моё стихотворение – это маленькая повесть? В нём не найдёте абстракции, каких-то общих размышлений ни о чём. Как правило, эти стихи приближены к жизни, в них присутствует социальная тема, тема несправедливости в мире, любви к той маленькой Родине – к месту, где ты родился и вырос, к родной земле, наконец, к женщине, которой отданы были лучшие годы жизни…


– Да, именно так и воспринимается один из последних Ваших поэтических сборников «Сладкая соль». Наверное, потому строки и впечатываются в память, что в них – сама жизнь: «И горечь соли въелась в поры пылью,/ Её не смыть! Её не отделить!/ И жили сказкой! Реже жили былью,/ В галут сплетая спутанную нить…». Это сколько же надо было пережить, перечувствовать, чтобы каждое стихотворение вот так било по сердцу читателя!..
– И по моему сердцу тоже. Потому что всё, о чём написано, связано с моей жизнью. Взять хотя бы «Поле под Вязьмой», посвящённое моему отцу Якову. Он погиб на этом поле кровавой бойни: «Пройди это поле от края до края,/ И с каждым движеньем молись и проси,/ Чтоб души солдат долетели до рая! А трупы – не в счёт на великой Руси…».


– Смысл вот этой последней строки становится более понятным, когда читаешь Вашу повесть. Дорога военная и дорога мирная, по которой Вы едете с фронтовым другом отца, Николаем Нестеровым, женой Зоинькой и племянником Вовкой, как бы сплетаются. Время сворачивается в одну точку, и картины «бойни», на которую отправляли солдат на верную и бессмысленную гибель, воскрешаются и не дают Вам покоя. Удивительно, как выписан Вами и день настоящий с такими милыми детскими проказами Вовки, женственностью и мудростью любимой жены, первозданной природой края, где прошли детство и юность …
– Если и бывает у меня ностальгия, то только по этому, подмосковному краю, по Заречью, по маленькой Рузе – самому светлому для меня огоньку на земном шаре. Из памяти о том времени родились дорогие моему сердцу стихи: «Мамины песни», «Любимые», «Кашки», «Спаситель», «После Победы»… До сих пор в этих краях любят и читают мои книги. В последние годы в СССР писал в основном детские стихи. Даже не стихи, а рассказы в стихах. Например, «Два пони» (на украинском и на русском языках), «Искатель приключений», «На прогулке». Их охотно печатали, зачастую заменив мою фамилию на более «удобную». А если я не соглашался на псевдоним, то, бывало, стихи не печатали. Помню, в журнал «Юность» отправил три стихотворения: «Старики», «Медаль» и «Паром». Консультировал рукописи Булат Окуджава. Ему очень понравились вот эти строки из «Парома»: «Чёрные борта его с пробелами,/ Будто поседевшие виски». Рекомендовал к публикации. Но редактировал тогда журнал Борис Полевой. Он и отказал. Согласился, правда, напечатать мой рассказ «Пашка», если я «смягчу» образ героя и подпишусь не Фишером, а Рузовым… Ну, да ладно о прошлом. Об одном жалею – не удалось издать написанные в восьмидесятые годы две повести: «Пленённые звёзды», «Испытатели» и пьесу «Поющие сосны». О «Пленённых звёздах» очень хорошо отозвался тогда писатель Фёдор Полетаев. Повесть пролежала в «Молодой гвардии» пять лет, но так и не появилась на страницах журнала – сами понимаете, восьмидесятые годы – время застоя брежневской эпохи.


– Но теперь-то это возможно…
– Да, было бы возможно, если бы мне разрешили вывезти из России свои рукописи. Уезжая, оставил их друзьям. А вернулся на побывку – уж и друзей нет, и бумага – тленна… Восстановить всё в памяти сейчас очень сложно. За время моего активного творчества написано около двух тысяч стихов, четырнадцать поэм и вот эти две повести, которые Вас так впечатлили.


– Знаете, образ главной героини «Ёлочек-иголочек» Эталь долго не покидал меня – уж больно трагическая судьба. Как это может быть, чтобы еврейская девушка связалась с арабом, попав в сети исламистов, занимающихся подготовкой терактов, и не могла вырваться из этой западни? И это здесь, в Израиле…
– Плотская страсть оказалась сильнее здравого смысла. Потому Эталь в конце моего повествования приходит к мысли о самоубийстве. Она пускает под откос управляемый ею автомобиль вместе с группой террористов. Моя героиня списана с конкретного человека – молодой женщины, матери троих детей.


– Оставим ваших героев, Эдуард. Расскажите лучше о себе, о своём детстве. Не из него ли проистекает ваше творчество?
– Наверное, я родился счастливчиком. Четыре раза вполне мог лишиться жизни, но судьба миловала. Когда началась война, мне было десять лет. Немцы уже хозяйничали в нашем городке Рузе. Ночью налетели бомбардировщики. Мама схватила младшего братишку, старший и сестрёнка сами выбежали, а я крепко спал на печи. Бомба угодила прямо под печку, лопнула, но не разорвалась. Видно, бракованная была. А дом, что стоял рядом с нашим, разбомбило, и в живых никто не остался. Второй раз, когда мы прятались в подвале, немцы, отступая, бросали в отдушины гранаты. В подвале нас было шестнадцать. Четверых убило сразу. Маму ранило в руку, а меня – в левую ногу (до сих пор болит), и вот видите – вмятина на лбу осталась от осколка.


– Ну, да, похожа на звёздочку.
– Обошла меня смерть и в третий раз. Январь сорок второго. Уходя, фашисты вывезли всё, до последней картошины. Последний обоз с продовольствием стоял возле нашего дома. Мы со старшим братом Ильёй незаметно скинули мешок с мукой в сугроб. А если бы попались, то всё… Рисковали, но зато до весны продержались – пекли лепёшки. Мама друга Ильи – председатель колхоза, что в пяти километрах от нашего городка – дала нам полмешка картошки. Возвращались с братом по темноте. Идём, а навстречу громила-фашист, в руках пистолет: «Стой! Кто люди?» Спрашивает, значит, кто идёт. Потом: «Что несёшь?» В этот момент из темноты автомобильные фары высветились. Немец испугался, опешил, а мы с братом увернулись и спрятались под мостом. В этот момент раздались три выстрела. Громила стрелял по машине. Когда фары погасли, мы заметили, как фашист проехал по мосту на велосипеде – видно, нас искал. Так что и в четвёртый раз удалось избежать смерти.
Ну, что это я всё о грустном… Расскажу Вам одну забавную историю из довоенного детства. Но прежде – об одной моей особенности: во мне постоянно звучат какие-то мелодии. Даже и при плохом настроении.


– Наверное, под эти мелодии и слагаются стихи…
– Возможно, так оно и есть. Слух у меня абсолютный, и я хорошо пел и плясал. Так вот, канун Нового, тридцать девятого года. Мне семь лет. Я такой красивый мальчуган и очень похож на Володю Ульянова, ну, точь-в-точь как на октябрятской звёздочке – круглое лицо, вьющиеся волосы. В нашу Рузу прислали два пригласительных билета на новогоднюю ёлку в Кремле. Они достались мне и девочке, что чуть постарше, Лиле Кармолиной – она хорошо рисовала. Решили, что со мной поедет папа. Он сшил себе хромовые сапоги (сапожником был классным), купил брюки-галифе и косоворотку, и мы поехали.
Ёлка большущая, вся в огнях. Я выхожу на помост, покрытый красным полотном, и пою: «А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер, весёлый ветер, весёлый ветер…». Голос звонкий, и мне кажется, что вся Москва слышит меня. Допел, поклонился. Подходит ко мне старушка, это была Крупская, и спрашивает: «Как тебя зовут?». «Изя», – отвечаю…
– А почему вдруг Изя?
– По рождению я – Эдуард. Когда наш дом сгорел, маме прислали повторную метрику. Но не мою, а двоюродного брата Исаака, моего ровесника. Перепутали. А вскоре война началась, не до бумаг было, да так и остался по документам Исааком. Так вот, Крупская вручает мне большую, круглую, как барабан, коробку шоколадных конфет и спрашивает: «А ты можешь нам ещё что-нибудь спеть?». Не раздумывая, я так же громко запел, приплясывая: «Ах, ты, сукин сын, комаринский мужик,/ Ты не хочешь своей барыне служить!/ Наша барыня на печке лежит,/ Жопу греет и попёрдывает,/ И за ниточку подёргивает». Дети хохочут, Крупская улыбается, а у отца глаза округлились, хватает меня подмышку и бежит из зала…

– Сами-то когда стали сочинять?
– Помню сорок восьмой год. К нам, в старую Рузу на встречу с читателями пригласили писателей и поэтов. Павел Антокольский читал свою поэму «Сын». Она меня взволновала. Я пришёл домой и написал: «Был вечер печально хмурый,/ Весна заплутала где-то./ В районном Доме культуры/ Читали стихи поэты». Это и было началом. Потом писал что-то к выборам, праздникам, публиковался в районной газете «На боевом посту», а позже – в армейской окружной «Сталинское знамя». Здесь не надо было скрываться за чужой фамилией. Печатался часто и весьма успешно, получал гонорары, а за стихи о Сталине даже премию дали.


– До армии школу успели окончить? Или…
– Тут снова надо вернуться к воспоминаниям о детстве. До войны окончил три класса, а потом… Знаете, первая запись в моей трудовой книжке сделана в 1942 году, когда мне было одиннадцать лет. К этому времени немцев в Рузе уже не было. Но разруха, голод… И я сказал маме: «Пойду работать в артель, буду вместе с братом». В артели «Юный металлист» трудились в основном подростки да инвалиды. Отливали маслёнки для самолётов. В углу маленького литейного сарайчика стояла печка. Дрова мы пилили неподалёку в лесу, тут же кололи и потом топили ими печь. Нагревали её докрасна, пока металл не начинал плавиться. Нас было пятеро мальчишек, а командовал нами молодой солдат Юра, вернувшийся с войны без ноги, на костылях. Через два года брата Илью забрали в армию, а отец наш без вести пропал. О школе и думать нечего – надо было семью кормить, ведь я в свои тринадцать лет остался в семье за старшего. Пришлось идти работать пастухом. Сельское стадо более, чем в триста голов. Я и пас его, и траву косил, и землю пахал. Зарабатывал неплохо, и мы все смогли одеться, обуться, на еду более или менее хватало. Учёбу продолжил в шестом классе вечерней школы, сдав экзамены за четвёртый и пятый. Ну, а из седьмого класса в армию призвали.


– К этому времени у Вас как-то уже проявилась любовь к литературе?
– Точные науки не вызывали у меня интереса. А вот тяга к литературе была. После войны ведь ни радио, ни телевидения у нас не было. И мы зачитывались книгами. Соседка у меня была, Нина Иванова. Она каким-то образом сумела сохранить полное собрание сочинений Пушкина. Мы садились рядышком возле печки и по очереди читали. Наверное, с этого и зародилась любовь к литературе.


– Стали и сами писать. Об армейском творчестве Вы уже рассказали. А служили-то где?
– В Закарпатье служил, в десантных войсках. Был радистом первого класса. Как-то во время ночных прыжков с парашютом напоролся в сосновом лесу на сук. Кстати, это ещё один эпизод, говорящий о том, что я – счастливчик. Удивительно, что легко отделался. После армии работал радистом во львовском аэропорту. Но чтобы продолжить образование, пришлось идти на завод слесарем. Там времени свободного было больше. Сдав экстерном девятнадцать экзаменов за восьмой, девятый и десятый классы, поступил во Львовский университет на заочное отделение филологического факультета. На журфак не приняли из-за моей пятой графы. Да я и не жалел. С моим-то обострённым чувством справедливости. А время, сами знаете, какое было.


– Знаю, знаю. На себе ощутила за многие годы журналистской работы. А что дала Вам педагогическая практика?
– О, дала очень многое, ведь я не только преподавал русский язык и литературу. Был одновременно и воспитателем подростков в колонии, которая стала называться спецшколой. Только в ней не классы, а отделения, и учились здесь малолетние преступники. Были, конечно, и переростки. Но я как-то находил с ними общий язык, и они мне пакостей не делали. Даже, думаю, уважали. Было это в городе Городок Львовской области. А потом, по инициативе райкома комсомола, меня перевели во львовскую школу-интернат. Здесь семь лет я замещал директора по воспитательной работе и преподавал. Потом был другой такой же интернат. Два значка «Отличник народного образования Украины» – оценка моего скромного труда.


– А вот та, неопубликованная, повесть «Пленённые звёзды» – не об этих ли трудных подростках?
– И о них тоже. Вообще, в те годы я писал много, но печатали в основном стихи в газете «Молодь Закарпатья».


– Наверное, это самые дорогие для Вас стихи, потому что с них начиналась ваша поэтическая судьба…
– Да как Вам сказать?.. Вообще, каждый человек, а особенно поэт, должен иметь в себе какое-то прочное основание. Поэта без такого основания просто нет.


– Можно я предположу, с чем связано это у Вас?
– Конечно, мне интересно…
– По-моему, с родной для Вас землёй, той, без упоминания которой не вышла ни одна из ваших книг.
– Спасибо, что поняли. Знаете, я сорок лет прожил во Львове, но город этот не стал мне родным. А вот к маленькой Рузе, где жил всего до девятнадцати лет, у меня до сих пор ощущение тепла. И когда я приезжаю туда, испытываю истинное удовольствие. Эти знакомые песни и рассветы, речка, лес, неповторимые просторы… А главное – люди, дорогие мои ружане. Я разве могу забыть, как наша соседка тётя Груша прятала нас от немцев? Жизнью ведь своей и своих детей рисковала…
У меня есть стихотворение «На Поклонной горе». На горе этой синагогу недавно построили. Правильно сделали. Давно пора изменить отношение к народу. Взять хотя бы мою семью. Отец, Яков Фишер, сложил голову на том поле битвы, о котором Вы читали в книге «А дорога едина…», и три его брата погибли в войне. Мой брат Илья служил на боевом торпедном катере, дважды тонул. Ему сейчас 84 года, в Москве живёт. Мы всё отдали той стране, старались дело своё делать лучше других, но всё-таки были для неё чужими.


– А как Вы ощущаете себя здесь, на исторической Родине?
– Я здесь шестнадцать лет, но только недавно появилось чувство дома. Оно пришло не сразу, постепенно.


– Вы прекрасно сказали об этом в стихотворении «Берёзки»…
– Берёзки, не надо печали сердечной!
Прошу, приживитесь! (Прижился же я!)
Чтоб к святости вечной приникли навечно
Далёкие, белые – наши края…


– Прижились?
– Да, прижились. И сейчас Израиль – мой край.


– Как Вы относитесь к тому, что на эту землю претендуют террористические группировки Хамас, Аль-Каида и иже с ними?
– А как здравый человек может относиться к тем, кто обращает своих детей в шахидов, посылая их на смерть? К тем, кто может идти по улицам полураздетым и избивать самого себя до крови, якобы искупая грехи? К тем, кто не хочет созидать, а лишь разрушает и живёт на подаяния всего мира?.. Да это ведь просто нЕлюди.


– Свойственно ли Вам обижаться?
– Я человек неконфликтный. Но однажды пришлось ответить на обиду. Был в нашей спецшколе воспитатель Роман Ещук. Он зло оскорбил мои национальные чувства и потому схлопотал от меня оплеуху. Интересно, что наши «трудные подростки», дабы показать своё расположение ко мне, вытащили у него из кармана деньги (всю зарплату) и документы. Я уговаривал их вернуть владельцу всё украденное. Деньги вернуть согласились, а документы – нет. Помню, Максим Литвинов – лидер ребят (пацаны его Бугром называли) сказал мне: «В бумажнике был партбилет. Его ни за что не вернём». «Почему?» – спросил я. «А какой же он коммунист?» – ответил мне Максим. Так Ещук этот строгий выговор получил за потерю билета. А могли и из партии исключить.


– Ваше отношение к женщине?
– У меня с юности очень бережное отношение к женщине, нежное, если хотите. Мне восемьдесят с лишним лет и я ни разу не причинил никому ни зла, ни вреда. Абсолютно уверен, ни одна из женщин не затаила на меня обиду.


– Спасибо, Эдуард, за это и за беседу. Мне интересно было прикоснуться к вашей судьбе и добавить новые штрихи к вашему портрету.
 

ФИО*:
email*:
Отзыв*:
Код*
# Климовицкий Михаил ответить
Очень понравилось! Какая судьба, какой человечный человек с Большой буквы.



24/11/2014 09:43:15
# Маркелова Лариса Валерьевна ответить
До сих пор помню Ваше стихотворение: Киргизия, прекрасный мой цветок! В сиянье солнечном и зареве огней ,ты, как алмаз, вплелась в венок великой , славной Родины моей.
11/05/2015 20:38:27

Наши анонсы

Фоторепортажи

О союзе писателей

  • Уважаемые литераторы!  Присоединяйтесь к новому международному телеканалу "Авторское TV".  О Вас и Вашем литературном творчестве узнает широкая читательская аудитория - все, кто ценит и любит Художественное Слово.

    Звоните +972-543329543, чтобы записаться на участие в телепрограмме.

Andres Danilov - Создание сайтов и SEO-оптимизация
Многоязычные сайты визитки в Израиле