ВЕСТНИК № 23 Май 2016

Новости СРПИ Союз Русскоязычных Писателей Израиля


СОЮЗ РУССКОЯЗЫЧНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ ИЗРАИЛЯ

 

ВЫШЛИ В СВЕТ:

ГАММЕР Ефим, "Нобелевка", опубликовано в альманахе "Новый континент", США http://www.kontinent.org/efim-gammer-nobelevka-rasskaz/
Гаммер Ефим "Из первых уст" - о книге Беллы Верниковой, опубликовано в альманахе "Новый континент", США
Гаммер Ефим "Плюс 35 по цельсию, минус 35 по возрасту", повесть, опубликовано в журнале "Литературный Иерусалим" №11
Гаммер Ефим "А вот и звонок на урок", опубликовано в журнале "Кольцо А", Москва - Россия
Гаммер Ефим Две подборки стихов "Будем время смешивать в горсти" и "Конечная остановка - слово" в газете "Золотое руно", Москва. http://zolotoeruno.org/avtory/efim_gammer.aspx
Гаммер Ефим повесть израильской жизни Череп Гоголя: первоапрельский переполохов. Напечатана в журнале "Квадрига Аполлона" №20, Санкт-Петербург.


Давыдова Анна «Случай определяет жизнь», 2016, Тель-Авив
От
Книга, которую я назвала "Случай определяет жизнь" вышла в декабре 2015 в Тель-Авиве в издательском доме Beit Nelly Media.
Я не случайно назвала книгу именно так, я считаю, что всё, что в нашей жизни происходит, это всё сверху, хотя мы все имеем обыкновение говорить: случайно натолкнулась или случайно встретила и т. д... абсолютно не задумываясь. И сколько бы мы не планировали всегда имеет место случайность, всегда происходит что-то, что мы не могли предвидеть или даже подумать об этом, поэтому я уверенна, что именно случай определяет нашу жизнь.
Книга включает в себя повесть и шесть рассказов.
Котт Елена, романс «Похмелье» исполнил дуэт Леонида Серебрянникова и… в популярной телевизионной программе «Приют комедиантов»

Нузброх Леонид, Книга избранных песен на румынском языке «Inima mea, de ce plângi» (Сердце моё, о чём плачешь?); издат. – «Центральная типография», г. Кишинёв (Молдова), январь 2016 г.
Хентов Игорь, сценарий оперы «Моисей» в постановке Одесского театра музыкальной комедии им.М.Водянова на гастролях в Израиле.

Финкель Леонид, «Эта земля меня узнала» (издание второе, юбилейное, 2016)
Финкель Леонид, «Чтобы узнать голубку, надо перерезать ей горло», 2016
Юрис Михаэль, «Взгляд за занавес», повесть, рассказы, Бейт-Нелли, 2015
Юрис Михаэль, «Со слезами на глазах», Бейт-Нелли, 2016
Явчуновская Ирина, «С миру по нитке», поэтические переводы, Хайфа, 2016

Вышел в свет альманах «Юг», №18., посвященный теме «Писатели и журналисты против террора». Авторы альманаха: Айзеншарф Алла, Бацаль Арье, Бендерская Валентина, Богуславский Вильям, Босина Евгения, Внйхман Владимир, Гольцман Шейва, Гитина Фаина, Дынкин Леонид, Кишон Эфраим, Каневский Александр, Карелин Вячеслав, Келейников Иосиф, Клёнова Людмила, Колганов Леонид, Крумер Аркадий, Крутик Ирина, Лев Наум, Моор-Мурадов Юрий, Немировская Дина, Ориана Фалаччи, Прилук Леонид, Редкокашина Валерия, Розенфельд Любовь, Розенфельд Михаил, Розина Маргарита, Тепловодская Ася, Финкель Леонид, Фрухтман Лев, Хазан Любовь, Щерба Александра, Щерба Ефим, Юрис Михаэль


Вышел в свет журнал «Русское литературное эхо» №40. Среди авторов, членов СРПИ, ПРОЗА: Леонид Финкель, Геннадий Малкин, Ирэн Голда, Ефим Златкин, Валерия Редкокашина, Ася Тепловодская, Павел Товбин, Римма Ульчина, Валентина Чайковская, Фрида Шутман; ПОЭЗИЯ: Владимир Добин, Ханан Токаревич, Эдуард Максимов, Игорь Барах, Наталья Кристина, Геннадий Сивак, Игорь Хентов; ПУБЛИЦИСТИКА: Галина Подольская

СОЮЗ РУСКОЯЗЫЧНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ В СМИ

Шалит Шуламит, Не могу быть, Александр ПЭН, альманах «Еврейская старина».

Любовь Знаковская
(О поэте Валерии Саулове)

Вот из чего рождаются стихи – так считал мой друг, замечательный поэт, к сожалению, должным образом не узнанный в Израиле, хотя прожил здесь, я думаю, лет десять. Очень талантлив был Валерий Саулов (Рубинштейн). Он пришёл к нам в литобъединение города Симферополя при газете «Крымский комсомолец» мальчишкой-школьником. Поблёскивая не по-детски высоким лбом, под которым лучились очки в тоненькой оправе, очень охотно, спокойно, даже чуть самоуверенно прочёл несколько стихотворений. До сих пор помню строки из них:
И в упор на меня посмотрели
Сентября золотые глаза…
А эти выдавал шутя, улыбаясь. Мы же приняли их с восторгом:
Из себя я неслышно вышел.
Вечер был задумчив и прост.
День разбился о лунный выступ
На осколки дрожащих звёзд.
Брёл фонарь из ночного плена,
Месяц согнут в бараний рог,
И уже в глубине Вселенной
Непонятный созрел итог…

Но славу в Крыму и за его пределами принесли молодому автору «Серебряные парни». Вскоре после их публикации в сборнике «День поэзии в Крыму» то ли за 1964, то ли 1965 год композитор Лев Перевеслов написал к ним музыку, и родилась удивительно тёплая, задушевная песня, полюбившаяся не только крымчанам.
Привожу эти стихи тоже по памяти:
Серебряные парни
Дорогу стерегут,
Не ждут они попутных
И рейсовых не ждут.
Они прошли когда-то
И горы, и пески.
Серебряные пряди
Легли на их виски.
И парни отдыхают,
И тихо по ночам
Серебряные звёзды
Струятся по плечам.
Не смертная усталость,
Не дождь, не снег, не вихрь –
Простые пьедесталы
Остановили их.

Но ни в одном из трёх, при жизни автора вышедших сборников, этих стихов нет: очень взыскательный к себе, к каждому высказанному слову, в частности, к форме сказанного, он, по-видимому, считал их слишком простыми, безыскусными. Но в этом-то их особая прелесть…
У многих поэтов, по доброй ли, по злой ли воле покинувших в своё время Россию, Украину и другие республики наши, прослеживаем мы в творчестве тему родного языка, русской речи как родины. А у Валерия Саулова – она сквозная. То есть ещё когда и не «замыслил» он «свой побег», когда как филолог и историк по образованию вникал он в пути неисповедимые русского слова, тема эта уже владела им.
Утекло нажитое –
Не в Литву, так в Орду!
Всё же слово родное
Сохранилось во рту.
А не то бы – безвестно
Русь пропала во тьме.
Как шептали б невестам:
«Пойди за мене…»
«Точен в русском глаголе толковый словарь», – утверждает поэт и удивляется тому переплаву, что случился на «отечественной наковальне» из речи «заёмной». А рядом лермонтовское – «насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом». Это когда вспоминаются ему иные кумиры-шестидесятники – «гении эзопова протеста, экивока и обиняка». Тогда, в годы нашей общей молодости, их творения читала вся страна, «из рук, из-под полы рвали! За подтекст перепадало выше меры чести и хвалы».
Где теперь высокий тот избыток?
На умы влиянье? Сам предмет
Откровений? В книгах незабытых
Ныне ищем – текст. А текста нет.
Поэт воспринимает мир и человечество через речь, и как тут не вспомнить древнее изречение: «Заговори, чтоб я тебя увидел»!.. Даже нашего соплеменника, вознёсшегося к Отцу, поэт видит в некоем звукоряде речи. «А распятый праведник-фанатик, человечьи взыбивший пески – звукорядом из её фонетик канул в мировые языки»…
«Искрой с неба» назван в первой книге «Городские куранты» (1984, Симферополь) целый раздел о творчестве, о работе ручной, штучной, в которой «ценим…доподлинный трепет теплокровной руки»…
А между тем
К делу, любимому мной,
Доступа не было. Значит
Труд выполнялся иной,
Жизнь совершалась иначе…
Действительно, по известным причинам, не было у Валерия Сауловича Рубинштейна доступа трудиться в редакциях газет, радио и телевидения. А слабое зрение не позволило надолго задержаться в школе в качестве учителя-словесника. Он работал на телезаводе, в социологическом бюро. Отдушиной стал КВН, и тексты Валерия были просто блестящими, помогая побеждать крымчанам.
Да, крымчане, Крым – малая его родина – были для него постоянным истоком творчества, питали его и там, и тут…
Самоназвание Крыма, как ему казалось, «скроилось … из речи киммерийской». «Кырым» – конец поля… В руинах древнего Херсонеса видится ему «горло глиняное – амфора, не сберёгшая боков, как бездонная метафора отколовшихся веков…»
Он воспринимал историю Крыма как свою, как историю своей семьи.
Здесь, в маленькой Ялте, ещё в XIX веке поселился его прадед. Но в начале XX -го, в1905 году, отсюда бежал в Симферополь, спасая семью от погрома, его «многодетный дед», механик Шполянский. Однако и в губернском городе не покидает талантливого мастера «еврейское счастье»… В 1920-м году белогвардейцы расстреляли здесь его дочь – 19-летнюю революционерку Фанни Шполянскую – родную тётку поэта. До казни её несчастный отец не дожил – умер, услышав о приговоре, а её как приманку для соратников «водили за гробом дорогим».
Но не было улова,
И чин не преуспел
По службе. Слово в слово –
Так было. И расстрел.
В память о ней одна из улиц города была обозначена «синим фоном таблички с именем нетленным»…
А однажды мы с Валерием разыскали в Бондарном переулке старый дом с шестью женскими ликами на наличниках окон: дом Ильи Сельвинского, построенный его отцом и украшенный таким способом в честь шести старших сестёр поэта… Это позднее, спустя 10 – 15 лет, сюда начнут приводить экскурсантов…
Мы редко виделись с Валерием: у каждого была своя жизнь, но встречи были необыкновенно плодотворны, особенно, если созвонившись, встречались у бывшего старосты литобъединения Владимира Орлова, к тому времени уже известного поэта и, пожалуй, самого популярного из пишущих крымчан за пределами полуострова. Владимир Натанович (честно признаюсь, его «взрослое» имя было не для нас – он был нам другом) очень ценил Валерия и тепло приветствовал появление его второй книги «Преодоление любовью». Ему импонировали и чёткость, и краткость, и афористичность его стихов.
Это всё сочинено,
То есть выдумано, то есть
Из себя извлечено,
Как велели смысл и совесть.
Эти фразы и слова,
Строки, строфы, книга эта
Сделаны из вещества
Вечности, любви и света.
Должна была выйти в свет его третья книга в начале 90-х, как вдруг он позвонил мне с просьбой прийти на вокзал и проводить его в Израиль…
Я бы всё равно пришла: тем же поездом уезжали мои дальние родственники – друзья его жены Наташи, зеленоглазой красавицы-скрипачки, внёсшей в жизнь поэта любовь, и музыку, и счастье отцовства…
На вокзале, уже погрузив вещи в вагон, он вышел в толпу друзей, окруживших его, и предложил всем брать что-нибудь на память, не глядя, из целлофанового пакета. Кому досталась игрушка, кому – томик стихов, кому – флакончик «пробных» духов. Я вытащила коробочку лимонного крема с подковообразным рисунком на крышке. И тотчас вспомнилось маленькое, недолго действовавшее кафе, где была стойка-бар такого же цвета и такой же – подковкой – формы. И мы, очарованные только-только раскрывшимся чудом поэзии «серебряного века», назвали это кафе «Копытом Пегаса», а себя – «ушибленными» им… Здесь мы читали друг другу новые стихи, радовались творческим находкам друг друга.
Я напомнила ему об этом.
«Помню. Всё-всё помню!» – как-то очень сухо, жёстко, даже резко ответил Валерий.
Всё было кончено. Я убывал
В пространство мира. Будущее с прошлым
Разъялись. И уже не уповал
На чудо с возвращением и прочим.
Я оставлял страну средь бела дня,
За отческие уходя пределы,
И, отпуская, родина меня
Удерживать минуты не хотела…
Он уезжал, видно, с чувством горечи, обиды, боли. Об этом я потом читала между строк в его новой книге «Срединное море», изданной уже в Тель-Авиве в 1999 году.
Вся «большая алия», во всяком случае, не худшая её часть, могла бы подписаться под этими словами:
Мы люди отказа. Отказано нам
В отечестве, доме и русском глаголе.
А было даровано это, доколе
Не переломилась страна пополам.
И мы оказались виною всему,
Тому пополаму, тому перелому,
Мы люди отказа.
К отечеству, к дому
Дорога заказана.
Как там, в Крыму?
В русской лексике уже несколько десятилетий живёт своей жизнью новое слово «отказник», пришедшее, наверное, из диссидентского сленга. Думается, что оно обозначает человека, которому отказывают в праве жить там, где ему хочется, коему, попросту говоря, не позволено покинуть родные пределы. То есть как бы ценный, ценимый такой кадр. Знаете, в какой-то мере даже лестно… В стихах же Саулова человек, покидающий родину, перестаёт для неё существовать. Вот, что страшно!.. Вот это равнодушие той, что звалась матерью, а на поверку оказалась хуже мачехи, – вот, что такой пронзительной болью отдаётся в сердце поэта.
И среди стихов, обвинявших и упрекавших, сочувствовавших и оплакивавших покинутое, любимое, проклятое отечество – трагических, рвущих сосуды сердца стихов, – я вдруг нашла то, что искала, то, что не забудешь никогда, потому что всё это было с тобой, это о тебе:
Учившие высокой русской речи
Учителя, а позже персонал
Филфака, но особенно – предтечи
Тех и других, ареопаг начал:
Языкознатцы, речеведы, главы
Научных направлений – где их тут
Всех помянуть? Но что ни имя – право
На мой глагол, что ввек не отберут.
Вот именно – можно лишить права на родительский дом и на возможность вернуться в него – Богом данное право! – но права на родную речь, «на мой глагол… ввек не отберут» – руки коротки!.. А вот и они, на мой взгляд, его самые-самые строки:
Через отечественную таможню,
Посильно изымавшую добро,
Пронёс на языке, сколь было можно,
Всё золото моё и серебро.
Я прошу прощения за длинные цитаты, но ведь это тот случай, когда «ни убавить, ни прибавить»…
Кому-то может не понравиться это соседство канцелярского «персонал» с антично-поэтическим «ареопагом», но автор вправе выбирать из лексических пластов и сопоставлять, сталкивать или соединять за руки слова, никогда прежде не перекликавшиеся. А рядом ещё и неологизм – «языкознатцы», вызывающий в моей памяти не только учебник А. Реформатского, переходивший из рук в руки, но и дорогие лица тех, кто нёс нам эту мудрость в стенах Крымского педагогического института: А.И. Германовича, В.Н.Мигирина, В.П.Уткиной, Б.Б.Трахтенберг, сестёр Н.А.и А.А. Соловьёвых, Л.С.Пастуховой…
…По сей день не знаю, почему Рубинштейны с сыном поселились в Димоне, в пустыне, где «абсолютный знак конца», где прошли народы, чтоб навек забыть о ней, но «мы выбрали её, чтоб поселиться, нам больше не осталось места в мире…»
Целый раздел «Жизнь по Фаренгейту» в книге стихов «Срединное море» посвящён пустыне, «где ничто селиться не неволит, кроме сирости»…
Однако каждый раз это другая пустыня, не потому, что меняется сама, но отношение автора к ней – прежде всего. Поначалу будто вселяет она в него ужас, тоску. В конце же – прямо противоположные чувства, она даже наполняет его восхищением, словно некое живое, но высшее существо, точнее, явление. На первый взгляд, это «корчи подземного мира», «межевые ошмётки эпох», «знак конца».
Обезумев от летнего пала,
Обеспамятев, эти края
Породили верблюдов и пальмы –
Параноидный бред бытия…
Помимо ярко зримых, устрашающе тяжёлых картин Негева мы ещё слышим авторское «бр-р!» в звукосочетаниях его аллитераций.
От страницы к странице картина как бы успокаивается, автор словно пытается понять её, может быть, исследовать: «Тяжёлая местность – пустыня. Край Азии. Донная твердь морей допотопных, что ныне уже испарились на треть»… Кажется, что наступает медленное привыкание. И вдруг точно обрушивается на вас «Танец с саблями» Хачатуряна:
Циклоны Европы, хамсины
Востока сшибаются тут,
Как рыцари и сарацины
Владения делят и рвут.
А какая звукопись! Как звенят мечи и сабли в этих повторах «ци» и «си», какое тяжёлое, глухое топтание озвучено во второй и четвёртой строке!..
А вот и некое приобщение к тайне, сравнение с морской стихией (которую только ленивый не воспел). Первенство у Саулова явно за пустыней: она «достоянье кораблекрушенья не погребает в глубине пластов, Приберегая дорогой улов Для любования и умноженья»…
Он собирался жить здесь долго и прочно, жить-обживаться, пускать глубокие корни,
обзаводиться густою шумною кроною в этом «беженском уделе, дарованном и мне на сорок безмерных лет»… Ах, если б так! Нет, не пришлось ему, как Моисею, так долго познавать «лежбища гор», «поля вдовства, сады сиротства, Дорогу не-ступи-нога»… Ему было отмерено здесь всего-то десять! Из них половина – борьба с болезнью и страданиями. И при этом наблюдательное око художника становится всё теплее, всё зорче, любуясь «нежнейшим брюшком геккона» и ящерицами «молниехвостыми», а чуткое ухо слушает музыку пустыни…
Один из самых любимых его образов, в основном, слуховых – это цикада. Я думаю, поначалу она напоминала ему о родном Крыме. Но здесь, в Димоне, в городе, выросшем в пустыне, «кузнечик щедрый» гораздо горластей и заливистей. А уж как делает своё дело, то есть выговаривает «ц» – об этом совершенно фантастическая звукопись, в которой автор просто соревнуется с «огласителем околиц». Вслушайтесь в музыку аллитераций отрывка из стихотворения:
Цикады вырабатывают «ц»
Из цепких трав, из цельного зюйд-веста,
Из кварца, много ценного в пыльце
Цветочной для дальнейшего процесса.
Мерцательного «ц» звучащий свет
В аккордах скерцо на малютке цитре
Под шкафом, и отчётливый терцет
За циклом восклицаний, дробь на цинке…
…Они полюбили свою Димону – Валерий и Наташа. А как овладели ивритом! Наташа – так, будто в нём и родилась. Да и Валерий во время моего однодневного гостевания в их уютной, новенькой квартире после семи лет разлуки просто упивался языком наших предков! Он смаковал отдельные слова, раскапывал целые родники в корнях слов, наслаждался их звучанием. «Жизнь с распахнутою дверью» закружила, заполнила моих друзей до отказа. По их мнению, не так страшны жара, хамсины, безденежье и «тоска-туга», ибо «Есть худшее – незнанье речи…» И они овладели ею, чтобы стать своими среди своих.
Здесь Валерий Саулов занимался именно своим делом: писал стихи, в течение восьми лет издавал местную газету «Наша жизнь» на русском языке. А ещё с группой энтузиастов собрал, составил, отредактировал и выпустил в свет книгу «Память войны» – сборник воспоминаний ветеранов Второй мировой войны, проживавших на тот момент в Димоне, их письма, фотографии военных лет. Всё это на двух языках – русском и иврите – книга читается с двух сторон обложки. Хорошее издание, хорошая бумага, хороший вкус редактора. Я знаю, что готовился и второй том…
Деятельная его натура искала и жаждала общения, и было им создано объединение творческих работников – писателей, художников, музыкантов. От их имени он выступал в Тель-Авиве на 1-м съезде Ассоциации русскоязычной творческой интеллигенции. Выступал вместе с такими значительными лицами, как Яков Кедми и Давид Маркиш. И был услышан, и неоднократно цитирован в газетах, в частности, Яковом Зубаревым.
Тогда я видела своего друга в последний раз – в декабре 2000-го – почти четыре года назад. И был он красив и элегантен – в паре песочного цвета с тёмно-вишнёвым галстуком… Совсем не такой, каким предстал передо мною двумя годами раньше в Димоне после первой операции… Но, как оказалось, это была лишь передышка.
В какой театр нам выдали билет!
На посмеянье или в счёт наград?
Тут ставят что-то, но премьере вряд
Быть – репетициям скончанья нет.
А занавес дают и гасят свет
Лишь раз – и наперёд не говорят…
Только зная о его измученных болью и бессонницей ночах, можно понять этот повторяющийся образ сверчка-горлопана, столь часто слышимый в его строгих, будто подсушенных левантийскими ветрами стихах, где каждое слово пригнано, как камни «в нетронутой кладке» прогретой Стены.
Не знаю, что Валерий писал в последний год и писал ли вообще: телефонная трубка молчала всё это время. Ни с кем не хотел он делиться своими страданиями. Но года два назад в «7 днях» (прекрасном, но, к сожалению, канувшем в вечность приложении к «Новостям недели») я прочла три его стихотворения, и сердце сжалось от тяжкого предчувствия. Они шли под тремя звёздочками, но это была Молитва. Да, Молитва и Обет, обещание:
Пощади! Не урезывай срок
До сквоженья в бессветном эфире.
Много значат созвучия строк.
Ночью женщина дышит в квартире.
……………………………………….
Никуда ведь не денусь. Сполна
Возвращу и дары, и захваты,
И себя. Отпусти меня на
Волю жизни, на голос цикады.
Да, немного ему было отпущено, но возвратил он Тому, кто наградил его талантом, – сполна!..
И стоят на полке в опустевшем кабинете рядом с тремя прижизненными и одной посмертной (жена и сын постарались!) ещё три, ждущие своего Часа, своего Читателя и Ценителя.
Июль 2004 года
Тверия
Израиль.

НАСТОЯТЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА
Всех, кто не заплатил членские взносы просим немедленно рассчитаться
Правление

Л.Ф.
 

ФИО*:
email*:
Отзыв*:
Код*

Наши анонсы

Фоторепортажи

О союзе писателей

Andres Danilov - Создание сайтов и SEO-оптимизация
Многоязычные сайты визитки в Израиле