«В НАГОТЕ ОТКРОВЕНЬЯ»

Новости СРПИ Творчество (Новое)

         С Любовью Знаковской нас сроднила земля Израиля. Но и наши прошлые жизни протекали тоже рядом, на одной земле – крымской. Да только творческие пересечения начались лишь в начале двухтысячных годов, когда две литературные студии – «Волны Кинерета» из Тверии, которой уже много лет руководит Люба, и наша, хайфская, стали встречаться на презентациях альманахов, на праздниках по поводу выхода книг поэтов и прозаиков.

 

       Взаимопроникновение в «секретные лаборатории» друг друга, благодаря чему появляются интервью, предисловия к книгам друзей и рецензии на них, помогают не только лучше понять творчество литераторов, но и ближе познакомиться с ними. Недавно перечитала размышления Любы Знаковской над моей книгой «Дорогие мои крымчаки», и так тепло стало на душе. Тепло от таких знакомых мне воспоминаний, от размышлений над судьбами близких нам обеим людей. Там, в Крыму, наряду с другими Любиными книгами, была издана и книга очерков о представителях многих национальностей, населявших полуостров. Книгу эту даже рекомендовали как школьный учебник.

       Притяжение наше к благословенной крымской земле – не что иное, как любовь, которую мы несём в себе с юных лет. Люба воспевает её не только в очерках, новеллах и рассказах, но и в своих стихах. Причём, переводит и стихи других авторов с иврита, украинского и польского языков, окрашивая их своим особым поэтическим даром. Её детские книжки быстро расходятся. Недавно вышедшая «Книга сонетов» раскрывает романтическую душу поэта, которая вмещает не только безграничную любовь к Крыму, к древней Тавриде, но и к нашей библейской земле. Именно на этой земле сохранились отметины веков, которые дышат историей. Земля Обетованная… Любовь к ней так пронзительна, что поэту «… Прожгло подошвы ног землёю предков…»

 

     – Признаюсь, интервью у автора сонетов беру впервые – прежде как-то не доводилось. Чтобы понять сонет, его надо перечитывать, осмысливать, проникать в суть мыслей и самого автора, и его героев. И совсем неважно, сколько книг перебывало в наших руках – романов, повестей, детективов, но вот понять и принять сонет не так просто. Как поэтический жанр он складывался веками. И в разных странах существовали свои формы и стили. Помочь разобраться в тонкостях и секретах создания сонета я и прошу свою собеседницу – Любовь Знаковскую.

    – Мне бы хотелось начать с разговора о твёрдых, то есть неизменяемых, формах стиха. Одни формы пришли к нам с Запада: терцина, секстина, октава, сонет. Другие с Востока –  рубаи, например. А третьи родились в России – это онегинская строфа. Но самый твёрдый жанр – это сонет. Он родился в Италии, произошёл от глагола «sonare» «звучать». Родиной его считается Сицилия, где в середине тринадцатого века увидел свет сборник Данте Алигьери «Новые песни», посвящённый его возлюбленной Беатриче. Развитие итальянского классического сонета можно отнести к выходу книги песен Франческо Петрарки. Тоже посвящённой его возлюбленной Лауре. Потом уже сонет подхватили Торквато Тассо, Микеланджело, Джордано Бруно…

 

     – Люба, твои сонеты так музыкальны… Как достигаешь такого эффекта?

     – Специального музыкального образования у меня нет. Я – дитя войны, некому и некогда было учить меня музыке. И в семье музыкантов не было. Видимо, музыкальность у меня – врождённая. Музыка всегда звучит во мне, когда пишу стихи. И это – с детства. В Крыму писали музыку на мои стихи композиторы: Тамара Обринская, ныне покойный Владимир Кеслер, а здесь – Елена Сухенькая, наш тверианский музыкант, композитор. Она пишет романсы, в том числе и на мои стихи. Ты говоришь о музыкальности сонетов… Да, они могут быть музыкальными. Взять хотя бы шекспировские сонеты и музыку к ним Микаэла Таривердиева. Они прекрасны.

 

     – Наверное, достичь музыкальности сонета не так просто, ведь к его автору предъявляются ещё и определённые «математические» требования: приходится считать слоги, строки, строфы, не выходя за рамки существующих форм стиха. Как тебе удаётся уложить в эти числа содержание, мысль, мелодию сонета?

     – Просто я знаю правила. Это – игра, замечательная игра. Потому что когда ты просто написал пусть даже очень хорошее стихотворение, не всегда испытываешь чувство какого-то преодоления что ли… А сам материал сонета как бы сопротивляется тебе. Эти строгие правила, когда в четырнадцать строк, как говорит мой друг Борис Эскин: в «эти четырнадцать медноголосых строк», надо уложить смысл, раскрыть его, а ещё с чем-то и с кем-то поспорить… Причём, каждое из четверостиший должно быть закончено, каждое из трёхстиший – терцет – закончено, и каждое из них – либо продолжать друг друга, либо противостоять друг другу. И вот это преодоление привлекает меня так же, как математика, который решает трудную задачу. Мне это очень нравится, радуюсь, если получается. Например, вот эти строки: «Белая лошадь в белом тумане/ И жеребёнок с лысинкой белой / Оба, усталые, заняты делом / Ловят приметы весны, что настанет. / Это подшёрсток травы под лианой,/ Запах листвы, что упасть не успела,/ Птица, что утром на зорьке запела,/ Радуясь видеть рождения тайну…/ Новорождённый тычется с краю/ В мамин живот, в нетерпении млея…/ «А на Хермоне снег не растаял – / Значит, Кинерет не обмелеет», / Думает лошадь. Мысль простая,/ Но не бывает милей в Галилее».

 

     – Требования к сонету весьма сложны как-то по-особому надо распределять мысли: тезисы, выводы, доказательства. То есть ты сам себе задаёшь задачу и потом решаешь её…

     – Да, это очень сложная форма итальянского классического стиха, в котором боже упаси повторить одно и то же слово в одной строфе. Повторить можно только предлог или местоимение, если без него никак невозможно обойтись. Это одно. А второе – оба четверостишия должны держаться на одних рифмах. Иначе не выдержишь итальянский классический стиль Петрарки. А когда через пару столетий подхватил эту тему Шекспир, он облегчил её. Это уже рифмовка не такая строгая. Можно дать просто три катрена (четверостишия) и в конце одно двустишие это так называемый «сонетный ключ» главная мысль сонета. Всё это очень интересно.

 

     – Твои сонеты – это и посвящения, и портреты, и любовь… За каждым определённый сюжет. Например, времена года или дорога к Храму. А вот это: «Волшебница, я узнаю тебя:/ Твой тонкий профиль выбит на монете./ Русалкою речной ты топишь сети,/ Свой мир, свой дом ты спрятала любя». Это о ком?

     – Это образ собирательный.

 

     – Произведения каких авторов наиболее близки тебе – тех, что жили в эпоху Возрождения: Шекспир, Лопе де Вега, Мария Стюарт, поэтов «Серебряного века» или наших, крымских: Максимилиана Волошина, Ильи Сельвинского, написавших немало сонетов. У кого училась ты?

     – Вообще, никогда не думала, что я буду писать сонеты. Мои студенческие годы пришлись на конец пятидесятых и первую половину шестидесятых годов. Вообще, я «шестидесятница», представитель того поколения людей, которые уходят с каждым днём. Так вот, во второй половине пятидесятых годов вышел сборник сонетов Шекспира в переводе Маршака. Мы зачитывались ими. Когда я просматриваю свои старые блокноты, всякий раз натыкаюсь на какой-нибудь сонет, который мне особенно понравился. Хотя есть мнение, что Маршак не совсем точно перевёл Шекспира. Например, так, как это сделал Борис Пастернак.

 

     – А твой любимый пушкинский сонет?

     – У Пушкина их всего три. И все они великолепны. В них – поимённые истории. Мне нравится «Мадонна» – признание в любви Наталье Гончаровой.

 

     – Всё собранное в книге написано в разные годы. В основу одного из сонетов ты взяла строчку Маршака: «У вдохновенья есть своя отвага». Что в ней вдохновило тебя на обращение к этому жанру?

     – Там даже два сонета, написанных на поэтические строки Маршака. Признаюсь, не очень люблю писать стихи к эпиграфам. А получилось так: я довольно поздно узнала, что в Дюссельдорфе два замечательных энтузиаста, супруги Галина Педаховская и Рафаэль Айзенштадт организовали Международный фестиваль поэзии, который продолжался десять лет. Я приняла участие только в восьмом, девятом и десятом фестивалях. Когда отправила в Дюссельдорф свои стихи о Бродском, то мне написали: «А где Вы были раньше, почему не участвовали в конкурсах?» Помню, эпиграфом тогда была строка Бродского: «Ничто твоей души не сокрушит». Писать сонет было сложно, но сделала я это в стиле самого Бродского. Вот послушай: «Как мне вернуть любовь твою – не знаю:/ «Ничто твоей души не сокрушит»./ Напрасно льются без конца и краю/ Из глаз моих горошины-гроши./ Не виновата я: воронья стая/ Клевещет на меня. От всей души/ Прошу прощенья у тебя, растаял/ Дабы и призрак той, что согрешит/ Когда-нибудь, в неведомом далёко!../ Оно меня – я признаюсь! – страшит/ Тем, что мы оба будем одиноки./ Из будущей немыслимой глуши/ В сегодня обращаю эти строки – / Ничто твоей души не сокрушит». Я попала в «олимпийцы» – единственная, кроме поэтов из Германии. На девятый фестиваль я приехала с двойным сонетом, посвящённым Осипу и Надежде Мандельштам.

 

     – Этот сонет дался тебе так же нелегко, как и написанный на строку Бродского?

     – Над этим работалось легче. Хотя не раз возвращалась к своему первому варианту, что-то меняла, переписывала.

 

     – Однажды Эдуард Багрицкий сочинил сонет за пять минут. Даётся ли тебе такое?

     – «Сляпать», конечно, можно. Думаю, просто он к этому отнёсся несерьёзно, играючи, что ли, а возможно, и на спор.

 

     – Расскажи, пожалуйста, как ты работала с диалогами Соломона и Суламифи в «Песне песней», прежде чем был сплетён твой «Венок любви»?

     – Я его написала очень быстро. Даже сама удивилась. А диалоги эти я хорошо знала. Не забывай, что я же учитель русского языка и литературы. Преподавала не только отечественную, но и мировую, художественную литературу, культуру со второго по одиннадцатый класс. Кстати, одна из моих учениц, Леся Ижак, пишет прекрасные стихи, а я их перевожу с украинского языка на русский. Так вот, «Песнь песней» была у нас одним из самых любимых произведений. И по Куприну, и по Библии. И когда я взялась работать над «венком сонетов», как над повестью, я следила, чтобы всё шло последовательно, по мере развития отношений между Соломоном и Суламифью. Кто из нас не болел любовью?.. «Венок» этот у меня написан в шекспировском стиле, облегчённом. А уже в венке сонетов «Ладонь» я придерживалась строжайших правил – петрарковских.

 

     – Борис Эскин, автор предисловия к твоей книге, написал так: «Сонет – изделие интеллектуальное. Немудрено, что в сонетах Любы Знаковской – реминисценции из Мандельштама, Маршака, Бродского. То в стихотворный эпистолярий превращается переписка Осипа и Надежды Мандельштам, то строка из Маршака становится отправной точкой для своего, оригинального по сюжету и своеобычного по воплощению стихотворения». Скажи, ты досконально изучала переписку супругов Мандельштам, чтобы написать сонет?

     – Нет, конечно, несколько писем прочитала, а углубляться в саму переписку не стала. Но мне очень нравились стихи Мандельштама и книга о нём самой Надежды. Я многое почерпнула из этой книги. Рада, что задуманное получилось.

 

     – Если мы говорим о трудности написания сонета, то венок сонетов – тем более сложен?

     – Да, конечно, его надо плести, как кружево: старательно, изящно…

 

     Известно, что в России один из первых, кто написал цикл сонетов в форме венка, был Максимилиан Волошин, открывавший в этих сонетах себя. А что ты пыталась выразить в своём венке сонетов «Ладонь», в чём истина, которую ты предлагаешь читателю?

     – «Ладонь» – это тоже немного игра. Я не могу себя причислить к мистикам, к предсказателям будущего, которые читают судьбы по ладоням, по картам Таро. Но что-то, кажется, во мне есть такое... Я откровенно написала о том, что ладонь – это карта и картина жизни. Линии ладони не повторяются, так же, как и отпечатки пальцев. Я не могу предсказать, что будет, но что было – прочитаю. То есть, определю характер человека, его способности, его творческий потенциал.

    Свою жизнь я сумела развернуть так, чтобы включить в неё стихи. Есть у меня стихи, посвящённые маме, любимым поэтам. Например, крымскому поэту Валерию Саулову, очень талантливому человеку. И многим другим.

 

     – А можно ли написать венок сонетов в прозе? Это тебе вопрос, как к прозаику и филологу.

     – Наверное, нет. Куда же денется вся твёрдость стиха?.. Это разрушило бы сам сонет. Я сейчас говорю о переводах из Шауля Черниховского. Ты, наверное, знаешь, что я читаю лекции о его творчестве. Вообще, в своем цикле лекций я рассказываю о двенадцати авторах. В том числе, о творчестве Рахели, Александра Пэна и других. Я попросила разрешения у доктора филологических наук Иерусалимского университета Зои Копельман пользоваться её материалами радио-лекций, которые я нашла в Интернете. Она дала согласие. Когда я прочитала о Черниховском, узнала, что он автор «Крымских сонетов». Оказывается, его друг завещал ему никогда не писать по-русски, а только на иврите, чтобы всю любовь и весь талант отдавать именно этому языку. Так и появились на иврите «Крымские сонеты». Хотя их и пятнадцать, но это был не «венок». А так как Зоя Копельман стихов не пишет, то она перевела их в прозе для русскоязычных радиослушателей. Она позволила мне воспользоваться её переводом как подстрочником.

 

     – В твоём эссе о Шауле Черниховском человек виден как «слепок с ландшафта его родины». Именно так сказал о человеке вообще сам поэт-классик, врач, полиглот, автор медицинских учебников на иврите. Ты перевела с иврита на русский его знаменитые «Крымские сонеты». В них я узнаю знакомые с детства места: Бахчисарайский дворец, еврейскую скалу Чуфут-Кале и старую синагогу в Феодосии… Щемящее чувство вызывают строки: «Как дедушкина сказка, это диво,/ Доставшееся по наследству нам,/ Стоит себе печально, молчаливо/ Старинный, маленький, изящный храм».

     – Первые его шесть сонетов дались мне особенно легко, ведь то, что связано с Крымом, а я прожила там сорок два года, мне дорого и любимо. Страницы истории, отмеченные стихами Пушкина, «Бахчисарайский фонтан», гора Чатыр-Даг – всё настолько близко и понятно, что сонеты получились такими, как чувствовал их сам Шауль. Я отправила их Зое. Она сказала: «По-моему, это очень хорошо». Не поверишь, но я плакала от радости и попросила её прислать мне другие сонеты Черниховского. А в это время в Крыму готовился к изданию альманах «Юбилейный год-2010». Меня попросили сделать переводы всех пятнадцати сонетов Шауля. Но высоким ивритом я не владею, потому использовала подстрочные переводы Зои и Хавы-Брохи Корзаковой. Остальные сонеты на русский я, конечно, перевела.  Но, признаюсь тебе, они не так свободно лились, были тяжеловаты. Некоторые пришлось переводить заново, а это намного труднее – новые рифмы, новая музыка стиха…

 

     – Что дала тебе работа над переводами сонетов в плане улучшения твоих знаний иврита?

      – Да, немного улучшился мой иврит, но не настолько, чтобы быть собой довольной. Потому что пользовалась, в основном, подстрочником. А вот когда переводила просто лирику, скажем, Рахель, Авраама Халфи, Наоми Шемер, там я почувствовала, что знаний прибавилось.

 

     – Черниховский записывал стихами «всё, что пелось». А какие мелодии «перелились» в сонеты из твоей души?

     – Я бы сказала так: мелодии земли и неба. Но это, прежде всего, музыка Кинерета, музыка его волн…

 

     – О твоей любви к сонету говорят короткие лаконичные строки: «Ни плеч, ни рук – о нет! – / Не стану вырывать я:/ Любовь моя, сонет,/ Тесны твои объятья». Значит, можно надеяться, что эти объятия не разомкнутся, и ты сплетёшь новые венки сонетов?

     – Когда издала «Книгу сонетов», тему эту пока закрыла.

 

     – Ты написала: «С красной начать строки/ Новое стихотворенье,/ Будто в волнах реки/ Плыть в наготе откровенья». Позволь задать тебе несколько вопросов, ответы на которые как раз и предполагают «наготу откровенья». Ты готова ответить на них?

     – Даже и не знаю.

 

     – Ну, так давай попробуем. Ты педагог с многолетним стажем и наверняка по природе своей лидер? Вот и литературной студией не первый год руководишь. Выходит, что должна быть ещё и психологом, потому что люди творческие, как правило, ранимые. Удаётся ли ладить со всеми, ведь люди-то разные?..

     – По-разному и получается. В 1997 году я приехала в Израиль, а в следующем уже организовала литобъединение. Оно существовало неофициально, ведь даже Бэйт-оле в Тверии ещё не было. Зарегистрировали нас в двухтысячном году. Первые лет десять было очень даже неплохо. Дело в том, что я никогда не лидерствую. Как правило, все мы на равных читаем свои произведения, выслушиваем замечания, делимся опытом...

 

     – Кто для тебя поэты и писатели студии – друзья, ученики, а может, учителя?

     – Все для меня – друзья и коллеги. И все они знают точно, что я радуюсь их успехам. Каждая новая их книга – для меня приятное событие. Люди хорошо понимают, с каким творческим потенциалом они пришли в студию, и каков их уровень сегодня. Это – небо и земля. Но я сейчас говорю не обо всех. Есть у нас талантливые поэты и прозаики, которые пришли в студию уже со своими книгами.

 

     – Если бы вдруг представилась возможность встретиться с поэтом из Прошлого, то встрече с кем ты была бы рада?

     – Не буду уходить в глубину веков. Я бы с огромным удовольствием почитала нынешние свои стихи и всё, что у меня получилось, Владимиру Орлову и Валерию Саулову. Один из них был старостой в нашем литобъединении в Крыму, другой – моим коллегой. Вот их мнение для меня свято.

 

     – От какой идеи бываешь «без ума» и от чего приходишь в ярость?

     – Например, от твоей идеи вернуть к жизни имена дорогих мне людей, пообщаться, поговорить о том, что нам дорого. А ярость – это не моё качество. Я могу переживать о том, что государство, например, не каждого из нас может защитить и уберечь от терактов и их последствий.

 

     – Долго ли помнишь обиды?

     – В общем-то, я зла на людей не держу. А вот обиды помню.

 

     – Когда в душе бывает снег?

     – Холод в сердце – это, когда, не дай Бог, у детей что-то не складывается, когда в семье что-то не так, как должно быть, ведь главное в нашей жизни это семья, дети, внуки. Когда радость в сердце, когда за спиной всё хорошо, тогда и пишется легко. Стоит прикрыть дверь, уединиться – и… строки пойдут.

 

     – В тебе так много граней, что всех не перечесть. Какие из них ты оттачиваешь с особой любовью?

     – Хотя очень люблю прозу, но ближе всего мне поэзия. Правда, зачитываюсь книгами Дины Рубиной. Она – настоящий классик русской литературы. Ещё с юности люблю читать и перечитывать Василия Аксёнова.

 

     – Кто сыграл важную роль в твоей писательской судьбе?

     – Все те, кого я уже называла, это наши крымские писатели: Владимир Орлов, Анатолий Милявский, Борис Серман. Они всегда тепло относились ко мне.

 

     – Что может привести тебя в отчаяние?

     – Только, не дай Бог, война или неблагополучие в семье.

 

     – Если бы выиграла миллион, то на что потратила бы его?

     – Знаю, многие отдали бы его на благополучие и лечение больных детей. А я считаю, что об этом, в первую очередь, должно заботиться государство. А каждый из нас должен думать о своих детях. Я бы этот миллион потратила на кров для своих детей и внуков. Как говорит Дина Рубина, «детям надо давать тёплыми руками», то есть пока ты жив.

 

     – Тогда пожелаю, чтобы жизнь преподносила тебе только приятные сюрпризы.

 

                                                                                       Лариса Мангупли.

                                                                             спецкор APIA в Израиле 

ФИО*:
email*:
Отзыв*:
Код*

Наши анонсы

Фоторепортажи

О союзе писателей

  • Уважаемые литераторы!  Присоединяйтесь к новому международному телеканалу "Авторское TV".  О Вас и Вашем литературном творчестве узнает широкая читательская аудитория - все, кто ценит и любит Художественное Слово.

    Звоните +972-543329543, чтобы записаться на участие в телепрограмме.

Andres Danilov - Создание сайтов и SEO-оптимизация
Многоязычные сайты визитки в Израиле